"Не известно, знают ли жители Массачусетса о существовании города Биробижан,
... но, как заметила Ахматова,
в стихах всё должно быть некстати..." Читать
"COVER VERSION.
Материал представлен на широкое обозрение впервые, т.к. раньше
носил характер "кухонных застолий" и "студенческих посиделок"..." Читать
Здесь
вы можете задавать вопросы, оставлять
пожелания Валери, или написать письмо.
Ответы на Ваши вопросы будут размещены в разделе
FAQ - Вопросы
Ты слезы, наверно, украла из детства,
А я их невольно пытаюсь присвоить...
Читать стихи
Разбудила. Проснулась. Одна. На твой голос.
Я в рубашке льняной по холодному полу.
Эта комната. Где ты? Зовешь? Нет, не вижу.
На крыльцо, за калитку, где голос услышу.
По дороге – песок, по разбуженным травам,
Пьющим воду, хранимую низким оврагом.
По тропинке – вперед к восходящему солнцу,
Там игривыми трелями птица зальется.
Эта птица поет мне
о любви.
Этой птицей, наверное,
стала ты.
Ну, теперь мы все сможем, теперь все получится.
Рядом быть - не расстаться с тобой, не соскучиться.
Отыскать на полянах нетронутых травы,
Прикоснуться щекой, слушать, как своенравно
Песне вторит ручей, раскраснелись осины -
Ведь у каждого в жизни – своя половина.
Тот, кто ищет, - герой, кто нашел, - тот мудрец.
Ну, а я, как ребенок, открывший ларец.
Эта птица поет мне
о любви.
Этой птицей, наверное,
стала ты.
В это озеро, духами леса хранимое,
Окунуться и чувствовать тело любимое.
И сольется вода каждой каплей со звуком,
Постелив для луны на ночлег полукругом.
Мне никто о любви так не пел никогда,
Я с тобой - хоть на край, мне беда – не беда.
Я за птицею - в небо в кровавой зари,
Я летать не могу... Разбуди! Разбуди!
Разбуди! Разбуди! Разбуди! Разбуди! Разбуди!
Разбуди! Разбуди! Разбуди! Разбуди! Разбуди!...
Разбудила. Проснулась. Одна. На твой голос.
Я в рубашке льняной по холодному полу…
Молниеносные стрижи
Взовьются в небо. Я спешил
К тебе. Я был одним из них,
И стал, как ветер, одержим.
Тебе вчера хватило сил -
Я в снег декабрьский – этажи.
Тебе вчера хватило сил –
Я был, как ветер, одержим.
О, Боже, Боже, - я твердил, -
Ах, это ты, живая ли?
Но мы ж с тобою не сгорим,
Хранит святой нас херувим.
Скажи, все будет, как тогда? –
И тишина.
И ты ни с кем. И я одна.
Стрижи...
Мы – взмах крыла. Мы – самолёты.
Нам в крыло стреляет кто-то –
Не предел.
Ты – Время, ты – Земля,
Я – крик под окнами – «Твоя…» -
Лихой удел.
На высоте в сто тысяч фраз,
Посылок, полных слез из глаз,
Я – фейерверки декабря,
Я – радость, но вода из вен
Ломает. Кто я без тебя?
Всё поздно – здесь финал зимы.
Молниеносные стрижи
Летят, как мы, - билеты есть.
Крик в самолете – ты прости!
Тебе ж вчера хватило сил
От боли, ран меня спасти.
Тебе вчера хватило сил
Держать в ладонях этот мир.
Нам не разжечь с тобой огня,
Не разделить очаг и быт.
Пропахший гарью херувим
Над головой моей кружит.
Скажи, все будет, как тогда? –
И тишина.
И я ни с кем. И ты одна.
Стрижи...
Мы – взмах крыла. Мы – самолёты.
Нам в крыло стреляет кто-то –
Не предел.
Ты – Время, ты – Земля,
Я – крик под окнами – «Твоя…» -
Лихой удел.
На высоте в сто тысяч фраз,
Посылок, полных слез из глаз,
Я – фейерверки декабря,
Я – радость, но вода из вен
Ломает. Кто я без тебя?
Зажег фитиль. На фейерверк смотрю один.
Судьбы прорывался ответ:
Завет расписал как запреты твой след,
Оградив от побед.
Ответ – нет.
Изъян – тенью стертый узор.
А спор
Озаглавит поэт,
Прокричав что-то вслед…
И его рядом нет.
Нас ангел венчал,
Умиленный юнец,
Верил в то, что крепчал
Мир воскресших сердец.
Нас ангел венчал
Умиленный юнец,
Верил в то, что крепчал
Мир остывших сердец.
Он пел голосами зимы,
И мы
В отраженьях немой луны
Разглядели земные шаги.
В отраженьях....
В отраженьях немой луны
Разглядели земные шаги,
Там, где нас больше нет.
Во мне не горит этот мир -
Хранит
Запах жизни земной и чужой,
Запах жизни земной и чужой,
Там, где нас больше нет.
Ты исчезнешь за этим горным холмом и превратишься в запах моря и ванили – ни отыскать тебя, ни обнять, а только верить в то, что запах твой – есть ты.
Вот наша первая ночь. Я только перелистнул страницу – а ты уже спешишь от меня, подергивая плечами. Вот твой почерк, звезды в волосах, светящиеся рыбки в море...
Когда-нибудь поймешь, что все вокруг было предложено и выдумано мной.
На луне я рисую моря и прибой.
Но оттолкнем и не примем друг друга. Отбой.
Утром кофе на скатерть - узором по шву -
След тепла, что остыл, согревая
привыкших ко сну.
Исчезаешь за горным холмом,
Превращаясь в запах ванили и моря.
Не найти, ни обнять - только верить в то,
Что твой запах – ты.
Ты ваниль и море.
Зацветет весною мой любимый город,
Скажет: «Это май». Но я и с ним поспорю.
Это раньше было - я-то точно знаю!
Это снова ты!
Ты ваниль и море.
Ты - ваниль. Ты - море.
Эта первая ночь будет дружно жить с той,
Где мой взгляд тебе вслед, где твой почерк - чужой.
Где я долго еще осознать не смогу -
Тяжело на плечах это небо
нести одному.
Море и ваниль
Голову вскружили.
Море и ваниль -
Штормы или штили.
Повторят чужие,
Как эхолалия:
"Штормы и ваниль -
Море или штили..."
Закружила голову
Забудь - до скорого
А кто без гонора -
Мужик с короною?
Расплавят истину -
Стоять да выстоять,
Терпи - раз можется,
Зачтут - умножится.
По праву - выбрать честь.
Я вру - на то и лесть.
По праву - выбрать стили
Моря и ванили.
Мы – пара лучшая:
Ты говоришь, я слушаю.
Ты пишешь – корректирую,
Ты плачешь – реагирую…
Реакций больше нет...
Но жаль еще не выплаканных слез,
А им бы жить да жить…
А нам – играючи, дружить
И делать вид,
И делать вид, что все всерьез.
Познакомь меня, детка,
С этим городом пыльным,
Мне дышать Вашим телом
По субботам за фильмом.
Это правда, не больно,
Как театр после виски.
Вы жеманно бессильны,
Я пою по-буддистски:
«Это мантра любви.
Это утро за городом
С кем-то чужим, не похожим на Вас.
Это мантра любви.
Я звоню Вам без повода,
С кем на меня непохожим сейчас?
Вы. С кем Вы сейчас?»
Поезда разрезают
Наши спальни и жесты.
Я смотрю Вам в глаза,
Я хочу с Вами вместе
Разбежаться, взлететь,
Став одним из немногих.
Вы твердите, что проще
Идти по дороге.
И порастут наши встречи вниманием чутким:
За пригоршню лжи покупают улыбки.
Я буду любить твои глупые шутки
И ниточки фальши свяжу, если зыбки.
В ответ - верь в родимые пятна на шее,
Звонки по работе, подарки от мамы.
На палец кольцо - я нашел на аллее
И только тебе я пою вечерами:
"Это мантра любви..."
Ты слезы, наверно, украла из детства,
А я их невольно пытаюсь присвоить,
Как этот назойливый запах ванили, -
Впитал и твой голос, и песни чужие.
Но ты же сама!.. Нет, не спорить с тобой.
Виновен не я, не ты виновата,
Как чья-то потеря - не наша утрата,
Так, в наших ошибках виновен другой.
Ты молчишь, и меж нами дожди Петербурга.
Столько боли, мне б, право, на роль драматурга –
Чтоб сонеты писать, чтоб тебя рисовать
И играть, как Джульетта опять.
Я спою, я стерплю эту лесть Демиурга,
Зря вонзаешь свой взгляд, словно скальпель хирурга.
Пусть стану гадом:
Часы – с глаз долой –
Тогда будешь рядом,
А я буду гадом,
Но рядом с тобой.
Пусть стану гадом,
Но дверь не открою –
Тогда будешь рядом,
А я буду гадом,
Но рядом с тобой.
Останусь злым гадом:
Ботинки запрячу –
Ты снова не рада,
Мне снова роль гада,
Потому что,
когдатыкрикнешьлерабыстропоставиламоиботинкинаместоясмело
отвечучтотыпришлабезботинокинаверноезабылаихдома
Нет целого места во плоти моей.
А гнев предпочтительней брани.
Влажные руки. Безгрешный рывок.
Кровь сохнет на белом экране.
Восстанешь – приму.
Покажешь – избавлю
И буду ходить в твоей истине скимна.
Звезд узел свяжу,
Все в соломе сожгу:
Я в праве сокрыть око тьмы и от римлян.
Грей мир мной, похить...
Стыдись глас рубить:
Мой глас утвердится в земном благосердьи.
Не внемлешь мой крик,
Приблизится миг –
Насытишься плотью своей после смерти.
Ты долго. Я много.
Ты молишься мало.
Ты держишь замOк,
Я – души твоей крылья.
Ты хочешь бежать –
Выстрел прячет висок:
Я вижу тебя. Я Его превозмог.
Ты веришь...
Я верю, что молишься мало.
Век веком. Что мне?
Вызов брошен – ты сгинешь,
Но тот договор
Нас доныне хранил
Ты примешь, такой Он тебя сотворил.
Мы снова встретились, как в первый раз.
Жизнь наказала горечью разлук,
В ней – памятью невысказанных фраз,
Прикосновений и влюбленных рук.
Сквозь боль потерь как много нежных слов –
В веках людьми хранимых в языке,
Слова и те, что сам придумать смог,
Боясь забыть, в ладонях нес тебе!
Увидев ложь и в профиль, и в анфас,
Беспечно наблюдая крах идей,
Мы снова встретились, как в первый раз,
И затерялись вновь в толпе людей.
Курили жизнь мою, курили... Я молчала…
Мне вены резали, травили тишиной…
Насилию не знаю, где начало,
Но помню, как дышала я мерзкою слезой…
А с новым днем, представьте, – удваивали дозу:
Соблазн был ярче, ярче, а ломки боль сильней.
Страшней всего однажды прокаркали угрозу,
Шептали: Никогда не быть с Тобой смелей.
Минута. Миг. Молчание. А ты - на жизни код. Шум. Шепот и отчаяние. Агон. Азарт. Анод.
Луна. Лолита ложная.
Ее родила ночь.
Такая встреча сложная…
А кто мне мог помочь?
Ложь, стаю сплетен, сплетен заплетали в мои косы.
Вдруг, Ты печаль сожгла, сожгла в воде святой!
Вновь стали радовать полуночные грезы,
И обрела к утру душа моя покой.
Минута. Миг. Молчание. А ты - на жизни код. Шум. Шепот и отчаяние. Агон. Азарт. Анод.
Дичает роза черная,
И током бьют шипы.
Твоя улыбка борная.
Я в строю толпы.
Луна. Лолита ложная.
Ее родила ночь.
Такая встреча сложная…
А кто мне мог помочь?
Минута. Миг. Молчание.
А ты - на жизни код.
Шум. Шепот и отчаяние.
Агон. Азарт. Анод... Анод...
Сегодня посетила меня меланхолИя.
Я дверь открыл, ее впустил, и сам исчез в пустыне.
От горьких снов меня лечи,
Лечи от страшной муки.
Я был неправ, тому виной твои глаза и руки.
Я был спокоен, как дитя,
Не верил в боль и слабость
Лечи меня от своих чар,
Чтоб их во мне не сталось.
Не веришь...
А остался чай, остыв до полузвука
Не веришь....
Но тогда зачем нелепая разлука?
Я дверь закрыл, себя впустил,
А на полу прохладно
Лечи меня своим теплом -
Теперь лишь это надо.
Не веришь?
Не лечи, не грей! Пришла меланхолИя.
Я дверь открыл, ее впустил,
И растворился, стал пустым.
Wiefil kostet diese Träne?
Weiss ich nicht,
Und sehe dich.
Sie sieht niemand, sie muβ rennen.
Wart(e) auf mich!
Roses Licht!
Nichts zu machen – tote Braut.
Unser Traum
Ist Alptraum.
Sie weint und macht Fenster auf.
Was ist los?
Harte Los!
Wiederholen sie Schimpfworte,
Alle gucken,
Unterdrücken.
Aber Liebchen ist Selbstmord.
Schwer begangen,
Hab ich Schande.
Sie versteht mich kaum:
Mädels sucht nur blau.
Es ist taut. Frühe…
Lassen mich in Ruhe!
Wiefil kostet blau Licht?
Wiefil kostet roses Licht?
Я построил свой город, я избрал горожан.
Я бы даже назвал его Биробиджан,
Но город есть такой, я там, наверно, чужой…
И город жил без названия в моем сознании.
Я избрал королеву своею женой,
Я изучал ее коды, запомнил пароль,
Но ее сердце не билось в моем измерении…
Вот тогда я решил уезжать из Тюмени.
Massachusetts! В Massachusetts уезжаю!
Ты мне крикнешь: «Не прав!»
Я молчу, на моих плечах
Плащ тюменских дождей,
Как плач королей.
Massachusetts! В Massachusetts уезжаю!
Ты мне крикнешь: «Постой!»
Я молчу. Я уже с другой
Ложе и душу делю,
Может даже, люблю.
В своем городе я, как король без жены.
Уже нагладил шнурки, хотел с тобой быть на ты.
Здесь нет морали - есть догма.
Нет порока – есть страсть.
И я ломал рамки, нормы, сам упал лицом в грязь.
Пусть дальше ищут безумцы новых страстей,
А я всегда знал, что страсти находят людей.
Но был безумным таким же, надеясь на то,
Что строил город для нас, что в этом городе все.
Зря построил свой город, зря избрал горожан.
Зря хотел я назвать его Биробиджан,
Ведь город есть такой, я там, наверно, чужой…
Буду жить «Без названия» в своем сознании.
Зря избрал королеву своею женой,
Зря изучал ее коды, запомнил пароль,
Ведь ее сердце не билось в моем измерении…
Вот тогда я решил уезжать из Тюмени.
Дом, где в трауре том
Черствый треск от свечи.
В нервном мире моем
Нет меня - только Ты.
Плач? Нет, кран по вискам…
Крик? Нет, грохот часов…
Просто кто-то устал:
Запер дверь на засов.
Почему Ты тогда,
Никому не сказав,
В сон ушла навсегда,
За собой не позвав?
Дико мчат поезда,
Я – одна – в никуда,
В никуда и ни с кем.
За тобой. Но зачем?
Пробудились
тотемы,
наверно,
навечно.
Предлагают дерьмо,
уверяют, что джем.
Может,
прав был Ильич,
завещая нам
«нечто»?
Но
то «нечто»,
увы,
оказалось ничем.
Я не стану
марксистам
достойным примером, -
Не к лицу
грызть за кем-то
объедки!
Поздно быть
коммунистом,
и стыдно
за веру,
Ту, которой
пресытились предки.
Пролетевший сквозь стаи вьюг
Слышу я чей-то скорбный стон.
Звон напомнил, пропел о том,
Ой-да, время бежит вперед
Ускоряет ход
И бежит вперед, а не вспять.
Почерневший от горя храм,
Купола и земля в крови.
Что взрастила ты, Русь моя?
Муки зла на распятии!?
Перезвон, греми
О мытарствах и... о любви.
Да душа зовет святодобрая,
Беспрестанная, бескорыстная.
Что кричишь-дрожишь глупогрустная
Православная Земля Русская?
А в ответ гудел колокольный звон,
Правомудрый стон куполов.
Ленинград. Сталинград. Петербург...
Геноцид лечит злостный хирург.
Сволочь! Картами лести
Крыл кровавые вести,
Как искусный творец Демиург.
Нищета, преступленья,
Грабежи и хищенья…
Видел правду один драматург.
Карандаш заточил,
В жилы книги вонзил
Боль, и имя ей дал –
Петербургский скандал.
За моим окном каждый вечер стреляют собак.
Так от боли скулит, полусонный бегу, как дурак,
И кричу в пустоту – ну нельзя же вот так!
Но поздно - выстрел уже.
И снова пусто в душе.
Уже…
Желейнообразно
летели страницы
Железнообразного
термина «жизнь»,
Достойно Памиру,
покорные вились
мечты…
А жизнь не страница,
не птица, -
царица!
Гнедая проворная лошадь!
Удила схватила,
попону порвала
и сбросила
сапиенс-зверя
с седла.
Глаза и ресницы –
в бунтарской водице.
В ее колеснице не быть ни кому!
А властные жилы
пинали кобылу,
достойно Памиру…
Свои кирзачи, слышь, снимай у порога
Души ее пегой,
сокрытою негой,
Прикрытой попоной
и Троицким звоном,
Где жизнь, как блудливая сучка,
Желейнообразно размазала слюни,
Как глас коммунизма, кричала: Все будет!
Но только не здесь,
не сейчас,
не с тобой…
Но где-то гнедая упрямая лошадь
Ломала загоны, топтала законы.
Быстрей!
Туда, - где просветами дырочки неба.
Быстрей! чтоб удар кирзачей избежать.
И рваться, и биться, подобно царице,
И даже при боли
достойно молчать.
Дано не каждому обнять,
Сибири тайные морозы
И в гости сахар-снег принять,
Заснуть под колыбель березы.
Дано не каждому гореть
На вид блестящей мишуры –
Реки Конды, и след узреть
Лисы средь кедра кожуры.
Дано не каждому ловить
Рогожей месяц и брильянты
Проворных звезд, и победить
Сугробов снежные десанты.
Не каждому дано курить
Сибири пленные метели,
Потуже с гордостью набить
Прозренья трубку скрипом ели.
Три шага – рукоплещет зал, сокрывший черных слуг.
Цель жизни здесь, и здесь финал: гармония вокруг.
Тот шаг – полет чрез слово "боль" и гаканье друзей,
Которым, впрочем, дела нет до Родины твоей.
Взлетел, не покидая мир, взрастивший чернь и гнет.
И слабомыслящим пером почеркивал народ:
«Спасибо, жизнь, что ты дана! Спасибо, смерть, что не
нашла!»
Лишь в тишине чужих страстей в твой путь звонят
колокола.
Дело было вечером,
Выпить было нечего.
Марс болел, Машер зевал,
Ну, а Тэш ногой качал.
Тут сказала грустно Филя просто так:
А у нас ганджубас –
Это раз!
И у дома трава –
Это два!
А у вас?
Tash: А у нас пьяный Марс.
Марс – не ты:
Для него все менты
Не Кенты.
А у вас?
Mars: А у нас опять куда-то
Маша спряталась и ждет…
Masher: Пусть найдут меня ребята,
Ну-ка, кто меня возьмет?
Mars: За окном шумел буран,
В Сочи пел джигит Аслан.
Ромка бил ногою в дверь,
Леонид ревел, как зверь.
Селиванов-дед – в припляс
Бородою в такт затряс.
Filja: А у нас на воскресенье
Был Наташин день рожденья.
Гости пили, веселились
И, уснув, под стол ложились.
Марс в отключке завертелся
И на части разлетелся.
Раз, два, три, четыре, пять –
Как Разметова собрать?
Tash: А из моего окна
Красна Площадь не видна.
Но стоит напротив дом –
Там «понты» и «че-почем».
А из вашего окошка,
Говорят, упала кошка.
Голосит Машер-плутовка:
Что-то скучная тусовка!
Нам не нужно забывать
В пиво водку добавлять!
Mars: Я вчера проснулся рано
И сорвал резьбу у крана.
Тэш сказал: "Да, ты «с приветом»!
Богатырь Марсель Разметов!"
Tash: А друзья у Фили – шалуны:
Часто добираются до луны.
С облака до облака – пять минут.
Повтори, попробуй-ка их маршрут…
Тут заорала Филя в ухо:
Ты жива, моя старуха?!!!
Кто за водочкой пойдет?
Ну, конечно не пилот!
Masher: А у нас сегодня глюки
Рубят дружный наш отряд.
Вчера мы выпили немножко,
И с кошкой ели все подряд.
Filja: А у нас сегодня ложка,
Ложка водки – опохмел.
Вчера-то выпили немножко –
К утру хреново стало всем.
Не успели отойти –
Надо вновь бухать идти.
Mars: Это Тэш затеял бал,
Тэш на бал гостей созвал:
Девочки во флейты дуют,
Лесбияночки танцуют,
Даже тихий мальчик-гей
Каблучками – гей-гей-гей!
Дело было вечером,
Выпить было нечего.
Марс болел, Машер зевал,
Ну, а Тэш ногой качал…
Грызи, студент, гранит науки!
Веселый день, поверь, настанет,
Но юность к той поре увянет,
Когда забудешь ты про муки.
Ты будешь сыт, но все не в радость,
Свободен будешь от ученья,
Но не получишь наслажденья
И вспомнишь прошлой жизни радость.
Как вечер был наполнен смехом,
А день – тревогой пред латынью,
Где места не было унынью:
Твой путь увенчан был успехом.
Дроби, студент, науки камень:
Все это в жизни пригодится.
Задача сложная – учится,
Но ты пройдешь сквозь лед и пламень!
2000
Небо! Сквозь слезы твой смех –
Ночь щекочет ресницы.
Небо! Все знают ваш грех –
Смерть обезумевшей Птицы.
Дождь! Наиграй Небу джаз
И воскреси жизнь Птицы.
Читатель, рисуй стих в анфас:
Тогда ты поймешь смысл страницы.
Случилось зайцу бедному от дома отлучиться,
И по полю широкому зайчишка пробегал.
А мимо за добычею летел орел голодный
И со всего размаха на слабого напал.
Подмоги не придется ждать – ведь рядом никого –
Кругом просторы голые и больше ничего.
Увидел заяц подле куч жука лишь одного,
Тогда взмолился и просил защиты у него.
Жук хищнику сказал вот так, склоня к нему свой взор:
«Орел любезный, все теперь зависит от тебя.
Не трогай зайца, видит Бог, что съесть его – позор;
Хоть ты привыкши кушать сладко, слушай, друг, меня».
Мольба заступника, увы, осталась без внимания.
Орел сказал: «Сокройся с глаз, навозный жук, ничтожный!»
Он в клочья зайца растерзал без слез, без покаяния,
И поздно – отвратить ничто не сможет рок тревожный.
Орел взвился за облака, а жук, скорбя слезой,
И, глядя птице той вослед, решился отплатить.
Обиду не забыл тогда, и, ум напрягши свой,
Сей гнусной птицы путь наш жук решился проследить.
Он полетел на край скалы, туда, где хищник жил.
В порУ, когда кормить птенцов отец гнездовья стал,
Чтоб пищу для детей найти, он в небесах парил,
Наш жук их всех по одному с вершины вниз скидал.
С тех пор прошло десяток лет, а, может, даже боле.
Увы! Редел орлиный род: таил обиду жук.
Тогда решил просить совет у Зевса хищник в горе,
И полетел он на Олимп, томимый чарой мук.
«Скажи, Всевышний, как мне быть? - он Зевса вопрошал.
- Что делать? Мщение жука мне не дает покоя».
На то сын Кроноса ему радушно отвечал:
- Даю тебе, Орел степной, веление такое –
Я помогу тебе, мой друг, орлиный род продолжить.
Жить без потомства – это грех. Тебя я понимаю, да…»
И всех птенцов в покойно место (за пазуху положить)
Он наказал Орлу – и тот их положил туда.
Увидев это, жук скатал большой комок навозный,
Взлетев до Зевса, кинул шар за пазуху ему.
Сын Кроноса хотел стряхнуть с себя навоз зловонный
И ненароком обронил птенцов в кромешну тьму.
Погибли все до одного, никто их не вернет…
С тех самых пор, твердит молва, орлы не вили гнезд
В весеннюю пору, когда боярышник цветет,
Когда выводятся жуки в мерцаньи ярких звезд.
Читатель милый мой!
Чем кончу я рассказ, легко ты отгадаешь,
И думаю, что знаешь, о чем вещала лира:
Был съеден заяц, и орлу ничуть не повезло –
От многих бед спасенье есть – другим не делай зло!
